Повесть В.С. Тунина

 
 
• К 75-летию Победы •
 
Бронепоезд идет на восток
Повесть (в сокращении)
 
Мать
Едва Вовке исполнилось четыре года, как грянула война, а через несколько дней ушел на фронт добровольцем отец. Мать плакала, отец же был весел. Весь вечер накануне проводов он дурачился с сынишкой – вывернув шубу наизнанку, изображал медведя, носился с ним на плечах по комнатам. Таким он навсегда и запомнился ему: смеющимся, раскрасневшимся от возни и горячим. Утром Вовка уже не нашёл отца дома. Ещё ночью эшелон умчал его на запад, навстречу зарницам орудийного огня и кровопролитных боёв.
 
Через месяц они получили маленький треугольник с синим полевым штемпелем. Отец писал, что воюет, назначен командиром взвода связи. А им советовал переехать к его сестре, считая, что вместе им будет легче, а в конце письма слал поцелуи и объятия.
 
Так они с матерью оказались на маленькой угольной станции в небольшой комнатушке многосемейного дома барачного типа. Двумя осевшими крылечками он выходил во двор, где собирались и взрослые, и дети, а окнами – на крошечные огородики, обнесённые переплетённым тальником. К самым плетням примыкал тупик, в котором и днём, и ночью не знавший устали черный паровозишко ворочал вагоны с углем, гремел стальными буферами и сипло откликался на сигналы составителей поездов. Чуть дальше краснело суриком деревянное здание станции с такими же красными, но облупившимися от времени станционными постройками, растянувшимися вдоль всего комплекса подъездных путей. Здесь ни на минуту не прекращалась сплочённая и напряженная работа, неразрывно связанная с фронтом. Вовке приходилось и засыпать, и просыпаться под грохот эшелонов, тяжело сотрясавших своей мощью округу.
 
 
Он быстро прижился в посёлке шахтёров и железнодорожников и был на короткой ноге с ребятнёй. Не раз бывал у тётки на посту – будке стрелочников, перезнакомился с ними, со стрелочным и семафорным хозяйством, машинистами маневровых паровозов. Вовку считали уже здешним, своим, говорили, что похож он на отца и тётку Нюрку. А вот общение с матерью избегали. Да и она не торопилась сходиться с этими людьми. Ещё по-девичьи стройная, красивая, с пышным ореолом волос, модно одетая, она выглядела среди мазутных фуфаек и синих форменных платьев чужой. Она словно боялась испачкаться не только снаружи, но и изнутри. Привыкшая к восхищению её успехами в парашютном спорте, умением управлять лошадью и выполнять на ней разные трюки, она всё ещё мысленно продолжала жить предвоенной жизнью и тем окружением, в котором стала незакатной звездой. Жизнь как бы остановилась для неё.
 
Люди изматывали себя изнурительной работой, упрятав до Победы личные интересы, а она больше занималась созерцанием фотографий, навевающих сладостные воспоминания. О сыне вспоминала лишь изредка. Иногда по утрам целовала его, проводила своими длинными пальцами по его зашершавленным рукам, скорбно качала головой: «Беспризорник» и отходила от кровати.
 
На второй год войны, когда тёткины четыреста граммов и двести – иждивенческих всё чаще стали проталкиваться в горло со слезами, она исхудала, поникла. А однажды весной, прохлюпав в порванных сапожках по талому снегу несколько километров до ближайшей деревни, чтобы обменять свои шёлковые платья на муку, она вернулась совсем разбитой. Ночью её увезли в больницу. В мае матери не стало.
 
Весть о смерти матери Вовка принял стоически. И не потому, что она мало уделяла ему внимания, нечасто согревала его своим материнским теплом, а потому, что уже успел насмотреться на чужое горе, поселившееся по соседству – почти в каждой квартире и почти в каждом доме с первых дней войны. Последнее время он больше жил думами об отце и с постоянным внутренним напряжением ждал весточки оттуда. Поэтому смерть матери так глубоко сразу не сразила его. Просто он почувствовал холод у сердца, будто под него сунули кусок льда, и все…
 
Когда из «холодной» вынесли гроб с телом матери, Вовка не узнал… Она лежала стриженая наголо, с ввалившимися щеками, синими губами и заострившимся носом. Все стали выходить на улицу.
– Вова, поцелуй маму.
– Что?
– Маму, – говорю, – поцелуй. И тётка легонько подтолкнула его к гробу…
Вовка в страхе попятился.
– Оставь мальца, – сказал кто-то из мужчин.
 
Кышку гроба заколотили, двое из мужчин поставили гроб на тележку, мать поехала в свой последний путь…
Когда стали закапывать яму, куда опустили гроб, он вдруг закричал:
– А-а-а… ма-а-ма-а!
И уже на самом краю этой бездны в последнее мгновение его подхватили жесткие мужские руки и прижали к груди:
– Ну будя, будя!
Но мальчик ничего не слышал. Источенная зноем синь майского неба крутнулась перед ним и на её место встала красная земля. Очнулся он от пробивающихся в сознание, словно сквозь вату, голосов.
– И куда же ты теперь его?
– Со мной останется. Брата будем ждать с фронта.
Это значило, его отца тётка собиралась с ним ждать. Душный ком подкатился к горлу, и две светлые слезинки скользнули к ушам.
– Нелегко вам будет.
– Ничего… проживём…
 
Отец
 
По общему согласию они о смерти матери не стали писать отцу. «Ему и так тяжело там, – сказала тётка, а Вовка утвердительно кивнул головой. Так отец и оставался в неведении, только в письмах удивлённо, тревожно спрашивал, почему не пишет Маруся.
 
Однажды ночью, когда он вместе с теткой дежурил на посту, а последнее время он всё чаще по ночам стал находиться здесь, тётка разбудила его. Её заплаканное лицо светилось тихой радостью.
– Подымайся, сейчас папка должен проехать на фронт.
– Как на фронт? – удивился Вовка.
– По телеграфу передали… За пополнением ездил… Теперь вот эшелон сопровождает.
 
Оделся Вовка в два счета. После смерти матери он жил почти походной жизнью. Нехитрая одежонка была всегда под рукой, аккуратно и по порядку сложена. Подняв входной семафор, они вышли в ночь. В руке у тётки был фонарь с красными и белыми стёклами. Защищённый ими, внутри на фитиле желтел язычок пламени. Ночь уже угасала, Вовка всем телом ощутил предутреннюю свежесть и зябко поёжился.
 
 
На путях висела гирлянда разноцветных огней стрелок. Они остановились у третьего пути, ожидающе смотрели на восток. Вскоре вдали послышался шум приближающегося эшелона. С каждой минутой он рос, надвигался и вот обрушился на них громыхающей лавиной. Промелькнул огнедышащий паровоз… первый… второй… третий вагоны. Вовка считал их, вертел головой, провожая каждый. Сначала катились платформы с военной техникой, прикрытой брезентом. И только в конце состава замелькали теплушки… Вот и хвост поезда… «Неужели?..» И вдруг с последней тормозной площадки крик:
– Ню-ра-а!
Тяжелый пакет упал им под ноги.
– Во-о-ва-а!
– Пап- ка-а! – раздалось одновременно.
– Сыно-о-ок! Нюр… ждите …оро…й е… нец! – И всё… Только красные хвостовые огни сверкнули хищно, по-волчьи.
 
Всё произошло очень быстро, просто стремительно. В посылке был шоколад, две булки хлеба, несколько банок мясной тушёнки и печенье. Кажется, впервые за долгие четыре года войны Вовка наелся досыта. До конца смены они с тёткой проговорили об отце.
 
Потом Вовка часто в своем воображении рисовал, как отец, увешанный медалями, вернётся с фронта, как вместе с ним они пройдутся по улицам станционного посёлка, как обязательно вернутся в родной город, тётку, конечно, они тоже с собой заберут. «А что ей здесь одной делать, – рассуждал Вовка, – пусть с нами будет… С ней жить можно».
 
 
Было это в июле 1944-го, а в феврале победного года пришла похоронка. В Польше отыскала отца фашистская пуля, и остался он там, в чужой земле, разделённый с сыном, сестрой и женой огромной территорией двух государств. Совсем какую-то капельку времени не дожил он до Победы.
 
Осиротев совсем, Вовка и тётка ещё больше сблизились друг с другом. Но называть её матерью мальчик не мог, хотя всем своим маленьким сердцем ощущал, что сделала она для него больше, чем другая родная мать.
Владимир Сергеевич Тунин,
дитя войны, член Союза журналистов России,
долгие годы работавший
в районной газете «Ленинское знамя – Славное море».
(Продолжение в следующем номере).
 
На фото:
В.С. Тунин в редакции «Славного моря».
Фото Владимира Полторадядько.